Агния Львовна Барто

У кого я училась писать стихи. Часть - 5

Агния Львовна Барто

Чуковского насмешило моё «всхлипываит», но тяготение к игровой, сложной рифме, стремление играть словом он поощрял. И когда мне что-то удавалось, он радовался находке, несколько раз повторял сложную или каламбурную рифму, но считал, что рифма в детском стихе обязательно должна быть точной, не любил ассонансов. Я никак не могла с ним согласиться, мне казалось, что «вольные» ассонансовые рифмы тоже вполне уместны в поэтике для детей. Мнение Корнея Ивановича я оспаривать не решалась, но мне нужны были убедительные доводы в защиту « вольной» рифмы, не хотела я, не могла отступать от своего понимания возможностей детского стиха. И нашла для себя эти доводы – хотя писала и сейчас пишу интуитивно. Вот они: взрослый человек, слушая стихи, мысленно видит, как написано слово, для него оно не только слышимо, но и зримо, а маленькие читать не умеют, для них не обязательна только рифма «для глаза». Но «вольная рифма» никак не может быть произвольной; отклонение от точной рифмы должно возмещаться полнотой звучания рифмующихся строк. Звуковая рифмовка влекла меня и тем, что она даёт простор для новых смелых сочетаний. Как заманчиво открывать их! За подтверждением своих доводов я обратилась к народной поэзии, моё увлечение ею тогда началось. Любопытно, что через много лет, в 1971 году, В.А.Разова, работая над докторской диссертацией «Фольклорные истоки советской поэзии», написала мне : «Я задаю себе вопросы, на которые ответить сможете только вы… дело в том, что многие ваши стихи зафиксированы фольклористами в собраниях народных песенок, поговорок… Откуда у вас это чувство народного, лугового, крестьянского? Может, это вошло в сознание вместе с песнями и сказками какой-нибудь няни? А может быть, в более зрелые годы это стало результатом кропотливых изысканий, знакомства с фольклорными собраниями?»

Да, была у меня няня, Наталья Борисовна, рассказывала мне сказки, но на вопрос о няне я отвечать не стала, чтобы не дай бог, не вызвать ассоциации с Ариной Родионовной и тем самым не поставить себя в смешное положение. Корней Иванович Чуковский – вот кто заразил меня своей любовью к устному народному творчеству. Так восхищенно и  убежденно говорил он о мудрости и красоте народной поэтической, что я не могла не проникнуться его верой: вне этой плодородной почвы не может развиваться советская детская поэзия. И как же я обрадовалась, когда впервые нашла такую поговорку:

Залетела ворона

В высокие хоромы.

 

Первые же мои изыскания в области рифмы убедили меня в том, что поговорки, песенки, пословицы, наряду с точными рифмами, богаты и ассонансами.

Со страхом божьим прочла я Корнею Ивановичу одно из наших первых сатирических стихотворений «Наш сосед Иван Петрович». В то время педагогическая критика решительно отвергала этот жанр: «Сатира? Для детей?» А тут ещё сатира на взрослого человека! Чуковскому я читала с другой тревогой – вдруг опять скажет: «Острословие»? Но он обрадовано сказал: «Сатира! Вот так вы и должны писать!»

  • Юмор подлинный? А до детей дойдёт? – допытывалась я.

К МОЕЙ РАДОСТИ, Чуковский поддержал мою «детскую сатиру» и всегда поддерживал. Да не упрекнут меня в нескромности, но приведу выдержки из его двух писем, чтобы не быть голословной.

 

«Барвиха. 24 ноября 54

…»Дедушкину внучку» (книжка сатиры для школьников. – А.Б.) я прочитал вслух и не раз. Это подлинный «Щедрин для детей»… «Младший брат» улыбчатая, поэтичная, милая книжка…

Ваш Чуковский (старший)»

 

«Февраль 1956ъПеределкино.

…Ваши сатиры написаны от лица детей, и разговариваете Вы со своими Егорами, Катями, Любочками не как педагог, а как уязвлённый их плохим поведением товарищ. Вы художественно перевоплощаетесь в них и так живо воспроизводите их голоса, их интонации, жесты, самую манеру мышления, что все они ощущают Вас своей одноклассницей. И, конечно, не Вы, а стриженые первоклассники-мальчишки высмеивают недотрогу и ябеду:

Тронь её нечаянно,

Сразу – караул!

Ольга Николаевна,

Он меня толкнул…

Весь Ваш Корней Чуковский».

 

Моё беспокойство «Дойдёт ли до детей?» - Корней Иванович понимал как никто. Прочитала я однажды Вовке, моему маленькому племяннику, «Мойдодыр». С первой строчки «Одеяло убежало, ускакала простыня» и до последней «Вечная слава воде» он слушал не шелохнувшись, но вывод сделал свой, совершенно неожиданный: «Теперь не буду умываться»! – «Почему:» - опешила я. Оказалось: Вовка жаждет посмотреть, как будет убегать одеяло и скакать подушка. Картина-то заманчивая!

                По телефону я, смеясь, рассказала об этом Корнею Ивановичу, но он не рассмеялся. Огорчённо воскликнул:

                - Странный у вас племянник! Приведите его ко мне!»

                Прославленный автор любимейшего детьми «Мойдодыра» искренне всполошился из-за нескольких слов  четырёхлетнего Вовки!

У кого я училась писать стихи. Часть - 4

Агния Львовна Барто

                Требовал от меня Чуковский большей вдумчивости, строгости стиха. В один из своих приездов из Ленинграда пришёл ко мне в гости. Я, по обыкновению, рвусь прочитать ему новое стихотворение, но он преспокойно снимает с полки том Жуковского и неторопливо, с явным наслаждением читает мне «Ленору».

И вот, как будто лёгкий скок

Коня в тиши раздался,

Несётся по полю ездок!

Гремя к крыльцу примчался,

Гремя вбежал он на крыльцо,

И двери брякнуло кольцо.

                - Вам бы попробовать написать балладу, - говорит Корней Иванович словно мимоходом. Мне казался чуждым «лад баллад» меня влекла ритмика Маяковского, я знала, что к нему с восхищением относится и Чуковский. Почему же я должна писать балладу? Но случилось так, что через некоторое время я побывала в Белоруссии, на пограничной заставе; вернувшись домой, обдумывая увиденное, я, неожиданно для себя, начала писать именно балладу. Может быть, её ритм подсказала мне сама обстановка лесной заставы. Но первым подсказчиком был, конечно, Корней Иванович. Нелегко далась мне баллада, то и дело хотелось нарушить метр, «растрепать» некоторые строки, но я твердила себе: «Строже, строже!» Наградой для меня была похвала Чуковского. Вот что в статье «Урожайный год» («Вечерняя Москва») он написал: «Мне казалось, что она не сможет овладеть лаконичным, мускулистым и крылатым словом, необходимым для балладной героини. И с радостным удивлением услышал на днях в Московском Доме пионеров её балладу «Лесная застава».

                Лесная застава… приземистый дом.

                Высокие сосны за тёмным окном…

                В тот дом ненадолго спускаются сны,

                В том доме винтовки стоят у стены.

                Здесь рядом граница, чужая земля,

                Здесь рядом не наши леса и поля.

Строгий, художественный, хорошо построенный стих, вполне соответствующий большому сюжету. Кое где ещё замечаются срывы (которые автор легко устранит), но в основном – это победа…»

Поставив суровый диагноз моим ранним стихам: «не хватает лиричности», Корней Иванович сам подсказал мне поэтические средства, которые помогли мне набрать дыхания. Но меня не оставляла мысль, что всё-таки это не главный мой путь, мне надо стремиться к большему лиризму в весёлых, органичных для меня стихах.

Спасибо Корнею Ивановичу и за то, что он с искренним вниманием относился к моим ранним рифмам, среди которых в самом деле были «чудовищные». В одной из своих первых книжек для детей «Пионеры» я умудрилась зарифмовать:

Мальчик у липы стоит,

Плачет и всхлипывает.

 

Мне говорили: какая же это рифма «стоит» и «всхлипывает». Но я убеждённо доказывала, что надо читать так:

Мáльчик у лúпы стоит.

Плачет и всхлúпываúт.

У кого я училась писать стихи. Часть - 3

Агния Львовна Барто

    В мае 1934 года возвращалась от друзей в Москву в пригородном поезде. В те дни пришла весть о спасении челюскинцев. Ещё недавно миллионы сердец были полны огромной тревоги: как они там, на льдине, оторванные от мира?! Что будет с ними, если весеннее солнце растопит льдину? Но вот все сердца захлестнула радость – спасены! Об этом говорили везде и всюду, и в пригородном поезде. А у меня в голове вертелось стихотворение, точнее, только начало его, несколько строчек от лица мальчика. Неожиданно на одной из станций в вагон вошёл Чуковский. Общение с Корнеем Ивановичем всегда было необыкновенно интересным и важным для меня, а в те ранние годы моей работы нечаянная встреча с самим Чуковским показалась мне дарованной свыше.

     «Вот бы прочитать ему мои строчки!» - возмечтала я. Обстановка в вагоне была малоподходящая, но соблазн услышать, что скажет Корней Иванович, был велик, и, как только он устроился на скамейке рядом со мной, я спросила:

      - Можно, я прочту вам стихотворение… Очень короткое…

     - Короткое – это хорошо, - сказал Чуковский, - читайте, читайте… - И вдруг, зитро подмигнув мне, он обратился к пассажирам, сидевшим поблизости: - Поэтесса Барто хочет прочесть нам свои стихи!

     Некоторые пассажиры, недоумевая улыбаясь, приготовились слушать. Я растерялась, ведь Чуковский мог камня на камне от моих стихов не оставить, да ещё при всех… Стала отнекиваться:

      - Я не свои стихи хотела прочесть.

    - А чьи же? – спросил Корней Иванович.

    - Одного мальчика, - ответила я, чтобы как-нибудь выпутаться из трудного положения.

     - Стихи мальчика? Тем более читайте, - потребовал Корней Иванович.

     И я прочла:

 

Челюскинцы-дорогинцы!

Как боялся я весны!

Как боялся я весны!

Зря боялся я весны!

Челюскинцы-дорогинцы!

Всё равно вы спасены…

 

     - Отлично, превосходно! – возрадовался Чуковский с присущей ему щедростью. – Сколько лет этому поэту?

     Что мне было делать? Пришлось здорово скостить возраст автора.

     -Ему пять с половиной, - сказала я.

     Прочтите ещё раз, - попросил Корней Иванович и, повторяя вслед за мной строчки, чтал их записывать. Записал «Челюскинцев» и кто-то из пассажиров. Я была ни жива ни мертва… Не хватило у меня мужества тут же признаться в своём невольном обмане, а чувство неловкости осталось и с каждым днём всё возрастало. Сначала я хотела позвонить Корнею Ивановичу, потом передумала: лучше пойти к нему, но оказалось, что он уже в Ленинграде. Решилась написать письмо. И вдруг, в разгар моих терзаний, раскрываю «Литгазету» и начинаю думать – не галлюцинация ли у меня. Вижу заголовок: «Челюскинцы-дорогинцы» и подпись: «К.Чуковский».

       Вот что там было написано:

     «Я далеко не в восторге от тех напыщенных, фразистых и дряблых стихов, которые мне случалось читать по случаю спасения челюскинцев… Между тем у нас в СССР есть вдохновенный поэт, который посвятил той же теме пылкую и звонкую песню, хлынувшую прямо их сердца. Поэту пять с половиной лет… Оказывается, пятилетний ребёнок болел об этих дорогинцах не меньше, чем мы… Оттого в его стихах так громко и упрямо повторяется «Как боялся я весны!». И с какой экономией изобразительных средств передал он эту глубокую личную и в то же время всесоюзную тревогу за своих «дорогинцев»! Талантливый лирик дерзко ломает всю свою строфу пополам, сразу переведя её из минора в мажор:

 

Зря боялся я весны!

Челюскинцы-дорогинцы!

Всё равно вы спасены.

 

     Даже  структура строфы так изыскана и так самобытна…»

                Конечно, я понимала, что эти похвалы вызваны особенностью характера Корнея Ивановича: его способностью безжалостно сокрушать то, чего он не приемлет, и так же безмерно восторгаться тем, что ему нравиться. А в те дни, видимо, радость его была настолько всеобъемлющей, что сказалась и на оценке стихов. Понимала я и то, что теперь надо молчать и забыть, что эти строчки мои. Пришла в смятение и мать моего мужа, Наталия Гавриловна Щегляева; каждый телефонный звонок приводил её в трепет. «Вас же спросят, где этот мальчик? Как фамилия мальчика? Что вы будете отвечать?!» - убивалась она. Опасения её оказались напрасными, фамилия талантливого дитя никого не заинтересовала. Но что началось, о, что началось после заметки Чуковского! В самых разных радиопередачах, посвященных ледовой эпопее, словно мне в укор то и дело звучали «челюскинцы-дорогинцы». К приезду героев был выпущен специальный плакат: детский рисунок, подписанный теми же строчками. На улицах пестрели афиши, сообщавшие о новом эстрадном обозрении «челюскинци-дорогинцы». Пошли мы с мужем в концерт, строчки следовали за мной по пятам: конферансье прочёл их со сцены, и я имела возможность самолично похлопать «малолетнему автору».

                Вскоре шум стал затихать, и я надеялась, что с даровитым ребенком покончено. Увы, на Первом съезде писателей он вновь появился в докладе Маршака, когда Самуил Яковлевич говорил о детском творчестве. Долго мучил мою совесть невольный обман, но то, что Корней Иванович с его тончайшим слухом на сей раз ошибся, всё же наполняло меня гордостью; поделиться ею я ни с кем не могла, открыть истину Чуковскому я так и не решилась.

                Через годы, когда мнимый ребёнок уже вполне мог достичь совершеннолетия, Корней Иванович вдруг спросил меня:

                - Вы продолжаете вести записи детских слов и разговоров?

                - Продолжаю. Но ничего особенно интересного у меня нет.

                - Всё-таки дайте их мне для нового издания «От двух до пяти». Только «детские», - подчеркнул Корней Иванович и, улыбнувшись, погрозил мне пальцем.

У кого я училась писать стихи. Часть - 2

Агния Львовна Барто

    Писать стихи для детей учили меня многие, каждый по-своему. Вот Корней Иванович Чуковский слушает моё новое стихотворение, улыбается, благожелательно кивает головой, хвалит рифмы. Я вся расцветаю от его похвалы, но он тут же добавляет не без ехидства:

    - Очень мне интересно было бы послушать ваши безрифменные стихи.

     Я растеряна; почему "безрифменные", если мои рифмы он хвалит? Рифма, пришедшая мне в голову, иногда рождает мысль, подсказывает содержание будущего стихотворения. Я внутренне протестую.

    Корней Иванович снова возвращается к безрифменным стихам в своём новогоднем письме ко мне из Ленинграда ("4 утра, среди корректур Некрасова"). "Вся сила таких стихов, - пишет он, - в лирическом движении, во внутренних ходах, а этим и познаётся поэт. Безрифменные стихи это всё равно, что голая женщина. В одежде рифм легко быть красивой, а вто попробуй ослепить красотой без всяких рюшечек, оборочек, бюсгальтеров и прочих вспомогательных средств".

    Всё-таки я не понимаю Чуковского! Противоречит он себе, у него в "Заповедях для детских писателей" сказано: "Те слова, которые служат рифмами в детских стихах, должны быь главными носителями смысла всей фразы". А я почему-то должна писать без рифмы?!

    Но всё же "рюшечки и оборочки" не дают мне покоя. Только постепенно, с огорчением, постигаю, что Чуковскому не хватает в моих стихах лиричности, о которой в начале моей работы он говорил мне со всей прямотой и откровенностью. (В те годы не было принято разговаривать с молодими столь бережно, как нынче.) Помню его слова: "звучит смешно, но мелковато", "рифмы у вас свои, хотя великолепные чередуются с чудовищными", "здесь у вас эстрадное острословие, дорогая моя... только лиричность делает острословие юмором".

    Нет, не противоречит Корней Иванович себе, он хочет дать мне понять, что рифмы, даже самые блестящие, не заменят лиричности. Оказывается, снова о самом главном идёт речь, только в более деликатной форме.

    Если б знал Корней Иванович, сколько реальных, "лирических" слёз было в те дни пролито мной в стихах, написанных толькодля меня, где я терзалась тем, что мне не хватает лиричности. Мокро было от этих слёз в ящике моего стола. Не знал Корней Иванович и того, что он сам ещё в 1934 году назвал меня "талантливым лириком". И не где-нибудь назвал, а в "Литературной газете". Предшествовала этому длинная история.

У кого я училась писать стихи

Агния Львовна Барто

     Есть выражение "переломный момент", - в моей жизни был "переломный вечер". От него сохранилось у меня вещественное доказательство: самодельный альбом, от корки до корки исписанный стихами. Читая их, трудно представить, что писались они после революции, в её первые напряжённые годы. Рядом с озорными эпиграммами на учителей и подруг спокойно и прочно чувствовали себя в моих стихах  многочисленные сероглазые короли и принцы (беспомощное подражание Ахматовой), рыцари, юные пажи, которые рифмовались с "госпожи"... Но если перевернуть этот альбом, так сказать, "задом наперёд", то вся королевская рать исчезнет как по мановению жезла.

    На оборотной стороне альбомных листков совсем иное содержание, а вместо аккуратных четверостиший строчки идут лесенкой. Метаморфоза эта произошла в один вечер: кто-то позабыл у нас в передней, на столике, небольшую книжку стихов Владимира Маяковского.

     Я прочла их залпом, все подряд, и тут же, схватив карандаш, на обороте стихотворения, посвящённого учительнице ритмики, которое начиналось словами:

   Были вы когда-то

   Розовой маркизой... -

написала "Владимиру Маяковскому":

   Рождайся,

   Новый человек,

   Чтоб гниль земли

   Вымерла!

   Я бью тебе челом,

   Век,

   За то, что дал

   Владимира.

 

     Строчки, конечно, были слабыми, наивными, но, наверно, я не могла их не написать.

     Новизна стихов Маяковского, их ритмическая смелость, удивительные рифмы потрясли меня и пленили. С этого вечера и пошла лесенка моего роста. Была она для меня достаточно крутой и неровной.

     Живого Маяковского я впервые увидела много позднее. Мы жили на даче, в Пушкино, оттуда я ходила на Акулову гору играть в теннис. Меня в то лето с утра до вечера мучили слова, вертела их по-всякому, и только теннис выбивал из головы рифмы. И вот однажды, во время игры, приготовившись подавать мяч, я застыла с поднятой ракеткой: за длинным забором ближайшей дачи увидела Маяковского. Сразу узнала его по фотографии. Оказалось, что он живёт здесь. Это была та самая дача, куда к поэту в гости приходило солнце ("Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским летом на даче", "Пушкино, Акулова гора, дача Румянцева, 27 вёрст по Ярославской жел. дор."). Потом я не раз смотрела с теннисной площадки, как он шагает вдоль забора, что-то обдумывая. Ему не мешал ни голос судьи, ни возгласы игроков, ни стук мячей. Кто бы знал, как мне хотелось подойти к нему! Я даже придумала, что скажу: "Знаете, Владимир Владимирович, когда моя мать была школьницей, она всегда учила уроки, шагая по комнате, и её отец шутил, что, когда он разбогатеет, купит ей лошадь, чтоб она не так уставала", И тут произнесу главное: "Вам, Владимир Владимирович, не нужны никакие вороные кони, у вас - "крылья поэзии"." Конечно, я не решилась подойти к даче Маяковского и, к счасью, не произнесла этой ужасной тирады.

     Спустя несколько лет редактор моих книжек, поэт Натан Венгеров, попросил показать ему все мои стихи, не только детские, но и взрослые, написанные "для себя". Прочитав их, Венгеров почувствовал мою горячую, но ученическую увлечённость "маяковскими" ритмами и рифмами и сказал как раз те слова, какие и надо было мне тогда сказать: "Вы пытаетесь идти за Маяковским? Но вы следуете только его отдельным стихотворным приёмам... Тогда решитесь - попробуйте взять и большую тему".

    Так появилась на свет моя книжка "Братишки". Тема братства рабочих людей всех стран и их детей, новая для поэзии тех лет, увлекла меня. Увы, смелое решение значительной темы оказалось мне не под силу. В книжке было много несовершенного, но её успех у детей показал мне, что с ними можно говорить не только о малом, и это приохотило меня к большой теме.

     Помню, в Москве был впервые устроен праздник детской книги - "Книжкин день". Ребята их разных районов шли по городу с плакатами, изображающими обложки детских книжек. Дети двигались к Сокольникам, где их ждала встреча с писателями. На праздник были приглашены многие поэты, но из "взрослых" приехал один Маяковский. Мне и писательнице Нине Саконской повезло: мы попали в одну машину с Владимиром Владимировичем. Сначала ехали молча, он казался сосредоточенным на чём-то своём. Пока я думала, как бы поумнее начать разговор, тихая, обычно молчаливая Саконская заговорила с Маяковским, мне на зависть. Я же, будучи отнюдь не робкого десятка, оробела и всю дорогу так и не открыла рта. А поговорить с Маяковским мне было  важно, потому что мной овладевали сомнения: не пора ли мне начать писать для взрослых? Получится ли у меня что-нибудь?

     Увидев в Сокольническом парке, на площадке перед открытой эстрадой, гудящую нетерпеливую толпу ребят, Маяковский взволновался, как волнуются перед самым ответственным выступлением. Когда он начал читать детям свои стихи, я стояла за эстрадой на лесенке, и мне была видна только его спина и взмахи рук. Но я видела восторженные лица ребят, видела, как они радовались и самим стихам, и громовому голосу, и ораторскому дару, и всему облику Маяковского. Хлопали ребята так долго и громко, что распугали всех птиц в парке. После выступления Маяковский, вдохновлённый, спустился с эстрады, вытирая лоб большим платком.

    - Вот это аудитория! Для них надо писать! - сказал он трём молодым поэтессам. Одной их них была я. Его слова многое для меня решили.

     Вскоре я узнала, что Маяковский пишет новые стихи для детей. Написал он, как известно, всего четырнадцать стихотворений, но они с полным правом входят во все "сто томов" его партийных книжек. В стихах для детей он остался верен себе, не изменил ни своей поэтике, ни свойственному ему разнообразию жанров. Принципам Маяковского я старалась (пусть ученически) следовать в своей работе. Мне было важно утвердить для себя право на большую тему, на разнообразие жанров (в том числе и на сатиру для детей). Стремилась я это делать в форме, ограниченной для себя и доступной детям. Всё же не только в первые годы моей работы мне говорили, что мои стихи скорее о детях, чем для детей: сложна форма выражения. Но я верила в наших детей, в их живой ум, в то, что маленький читатель поймёт большую мысль.

     Много позднее я пришла в редакцию "Пионерской правды", в отдел писем, надеясь, что в детских письмах смогу уловить живые интонации ребят, их интересы. Я не ошиблась и сказала редактору отдела:

    - Спасибо, я так рада, что придумала почитать детские письма.

    - Не вы первая это придумали, - улыбнулся редактор, - ещё в 1930 году приходил к нам читать детские письма Владимир Маяковский.

Дневники 1974 года. Часть - 5

Агния Львовна Барто

     Варианты... Они есть у каждого из поэта. Выбрав лучший из них для печати, поэт обычно остальные уничтожает или же, в расчёте на бессмертие, оставляет их для будующих литературоведов. Нередко поэты исправляют стихи от издания к изданию. Многие редакторы и критики расценивают это как явление положительное, как признак растущей требовательности поэта к себе. А читатели? Недавно, я слышала, как одна любительница поэзии, волнуясь, высказывала другую точку зрения. Вот примерно ее монолог:

   "Я впервые прочла это стихотворение, когда была студенткой, у меня в памяти сохранилось не только оно, но и я сама, какой была тогда, и чувства, им вызванные. Оно многое мне дало и оставалось дорогим.

    Мне трудно сказать, может быть, новые строчки и лучше, но для меня они чужие".

     Я готова разделить её точку зрения. Попробовала было себе представить: а что, если б Константин Симонов переделал несколько строк в стихотворении "Жди меня"?! Я бы протестовала! Ведь у меня в памяти остались тоже не только строжы стихов, но и те военные дни, когда они появились, и вызванный ими отзвук в сердце чуть ли не каждого из нас.

     Закономерны ли изменения в поэтических изданиях - вопрос спорный, каждый вправе решать его по-своему. Для меня он решён. Переделала я для переиздания, изменила несколько строк в одном из моих стихотворений, оно стало лучше, точнее. Неожиданно позвонил мне недовольный молодой отец и рассказал о своём "конфликту" с дочерью. Услышав, что знакомое ему с детства стихотворение дочка читает по-другому, отец сказал: "Ты неправильно читаешь. Вот так надо". А дочка отвечает: "Нет, не так! Это ты неправильно". И показывает книжку.

     По моим наблюдениям, если ребёнок любит стихотворение, знает его наизусть, то в другом варианте он его не принимает. Сердится, раздражается, если в новом издании что-то не сходится с ткм, что так прочно утвердилось в его памяти. Может быть, для "взрослого" поэта улучшенный вариант - заслуга, а детскому поэту приходится сразу печатать в окончательном варианте. Что поделаешь, для его читателя изменения неприемлемы. Такую роскошь детский поэт может себе позволить разве только в собрании сочинений.

Дневники 1974 года. Часть - 4

Агния Львовна Барто

   Жюль Ренар пишет в своём "Дневнике", который я очень люблю и часто переписываю: "Заметки писателя - это ежедневные гаммы". Может быть, такой способ работы, ежедневная литературная тренировка свойственны и многим современным писателям, но к моим записям ы бесчисленных блокнотах определения Ренара я никак не могу применить. Заметки мои пишутся от случая к случаю, не систематично, и писательской разминкой (гаммами) они мне никогда не служат. Да и само слово "гаммы" мне притивопоказано с детства. В нашем доме, этажом выше, в квартире над нами, поселилась учительница музыки, она недорого брала за уроки, и меня решили учить играть на рояле. Если я играла гаммы слишком тихо, она громко стучала палкой в пол своей комнаты, и над моей головой раздавался один удар. Когда я ошибалась, раздавалось два удара с потолка. Учительница обещала в знак одобрения постучать три раза, но третьего удара мне так и не довелось услышать. Гаммы прочно связались в моем представлении с ударами палки в потолок. Об этом как раз есть запись в одном из моих блокнотов.

   Материалом для стихов мои заметки тоже никогда не были, в них не найдёшь замыслов, сюжетов, мелькнувшей в голове строчки. То, что потом превращается в стихотворение, я никогда не записываю предварительно. Напротив, в блокноты вношу то, что в стихи не вмещается, ведь далеко не всё можно вложить в стихи.

 

 

Дневники 1974 года. Часть - 3

Агния Львовна Барто

    В стихах почти каждого поэта с годами начинает звучать грусть об ушедшей молодости. Но я гоню от себя сии лирические вздохи, ведь у моих читателей - детей нет вчерашнего дня, у них все - впереди, все - сегодня и завтра. Стихи, написанные для них, должны быть неистощимо молоды. А если сосредоточиться на том, что "Все миновалось, молодость прошла", тогда пиши пропало, детский поэт!... Нет, у поэта детского своё, совсем иное лирическое "я".

 

Дневники 1974 года. Часть - 2

Агния Львовна Барто

    После затянувшегося собрания и бесплодных споров вернулась домой усталая. Перечитала детское письмо: "Я вас люблю и оборачиваю в бумагу, когда вы порвались, я вас склеила".

   Вот он, мой "универсальный клей", - прочла письмо, и что-то во мне восстановилось.

 

***

   - Ну и злые вы парни! - сказала я двенадцатилетнему подростку, одному из участников неблаговидной школьной истории.

   - Ничуть мы не злые, может, каждый из нас в отдельности вовсе добрый, но друг перед другом неохота покажывать свою доброту, - ответил мой собеседник.

   Такова, оказывается одна из причин бессердечных поступков детей.

Дневники 1974 года часть - 1

Агния Львовна Барто

     В стихах почти каждого поэта с годами начинает звучать грусть об ушедшей молодости. Но я гоню от себя сии лирические вздохи, ведь у моих читателей - детей нет вчерашнего дня, у них все - впереди, все - сегодня и завтра. Стихи, написанные для них, должны быть неистощимо молоды. А если сосредоточиться на том, что "Все миновалось, молодость прошла", тогда пиши пропало, детский поэт!... Нет, у поэта детского своё, совсем иное лирическое "я".

Please reload